Неточные совпадения
Можно
сказать решительно, что
ничего еще
не было подобного на свете.
— Ведь тут
не мудрость какая, —
сказал Петрушка, глядя искоса, — окроме того, что, спустясь с горы, взять попрямей,
ничего больше и нет.
И как уж потом ни хитри и ни облагораживай свое прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за наемную плату от древнекняжеского рода,
ничто не поможет: каркнет само за себя прозвище во все свое воронье горло и
скажет ясно, откуда вылетела птица.
Чичиков поблагодарил хозяйку,
сказавши, что ему
не нужно
ничего, чтобы она
не беспокоилась ни о чем, что, кроме постели, он
ничего не требует, и полюбопытствовал только знать, в какие места заехал он и далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу, на что старуха
сказала, что и
не слыхивала такого имени и что такого помещика вовсе нет.
—
Не слышал я об этом
ничего, а дело, точно,
не без греха. Павел Иванович Чичиков, признаюсь, для меня презагадочен, —
сказал Муразов.
— Да как вам
сказать, Афанасий Васильевич? Я
не знаю, лучше ли мои обстоятельства. Мне досталось всего пя<тьдесят> душ крестьян и тридцать тысяч денег, которыми я должен был расплатиться с частью моих долгов, — и у меня вновь ровно
ничего. А главное дело, что дело по этому завещанью самое нечистое. Тут, Афанасий Васильевич, завелись такие мошенничества! Я вам сейчас расскажу, и вы подивитесь, что такое делается. Этот Чичиков…
— Впрочем, Петр Петрович, —
сказал гость, усмехнувшись, — могу вас утешить тем, что
ничего не ел за обедом: совсем нет аппетита.
Они,
сказать правду, боятся нового генерал-губернатора, чтобы из-за тебя чего-нибудь
не вышло; а я насчет генерал-губернатора такого мнения, что если он подымет нос и заважничает, то с дворянством решительно
ничего не сделает.
— Это, однако ж, странно, —
сказала во всех отношениях приятная дама, — что бы такое могли значить эти мертвые души? Я, признаюсь, тут ровно
ничего не понимаю. Вот уже во второй раз я все слышу про эти мертвые души; а муж мой еще говорит, что Ноздрев врет; что-нибудь, верно же, есть.
Последние слова он уже
сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обратится
не к тому лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому, от которого знает, что
не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники; и несколько смешавшийся в первую минуту незнакомец
не знает, отвечать ли ему на то дело, о котором
ничего не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.
— Пропал совершенно сон! —
сказал Чичиков, переворачиваясь на другую сторону, закутал голову в подушки и закрыл себя всего одеялом, чтобы
не слышать
ничего. Но сквозь одеяло слышалось беспрестанно: «Да поджарь, да подпеки, да дай взопреть хорошенько». Заснул он уже на каком-то индюке.
— Да я их отпирал, —
сказал Петрушка, да и соврал. Впрочем, барин и сам знал, что он соврал, но уж
не хотел
ничего возражать. После сделанной поездки он чувствовал сильную усталость. Потребовавши самый легкий ужин, состоявший только в поросенке, он тот же час разделся и, забравшись под одеяло, заснул сильно, крепко, заснул чудным образом, как спят одни только те счастливцы, которые
не ведают ни геморроя, ни блох, ни слишком сильных умственных способностей.
Но приятная дама
ничего не нашлась
сказать. Она умела только тревожиться, но чтобы составить какое-нибудь сметливое предположение, для этого никак ее
не ставало, и оттого, более нежели всякая другая, она имела потребность в нежной дружбе и советах.
— Знаем все об вашем положении, все услышали! —
сказал он, когда увидел, что дверь за ним плотно затворилась. —
Ничего,
ничего!
Не робейте: все будет поправлено. Все станет работать за вас и — ваши слуги! Тридцать тысяч на всех — и
ничего больше.
— А вот что! —
сказал барин, очутившийся на берегу вместе с коропами и карасями, которые бились у ног его и прыгали на аршин от земли. — Это
ничего, на это
не глядите; а вот штука, вон где!.. А покажите-ка, Фома Большой, осетра. — Два здоровых мужика вытащили из кадушки какое-то чудовище. — Каков князек? из реки зашел!
На этот вопрос Селифан
ничего не отвечал, но, потупивши голову, казалось, говорил сам себе: «Вишь ты, как оно мудрено случилось; и знал ведь, да
не сказал!»
Губернаторша,
сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков все еще стоял неподвижно на одном и том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее
ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, —
не платок ли? но платок в кармане;
не деньги ли? но деньги тоже в кармане, все, кажется, при нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
— Как же, пошлем и за ним! —
сказал председатель. — Все будет сделано, а чиновным вы никому
не давайте
ничего, об этом я вас прошу. Приятели мои
не должны платить. —
Сказавши это, он тут же дал какое-то приказанье Ивану Антоновичу, как видно ему
не понравившееся. Крепости произвели, кажется, хорошее действие на председателя, особливо когда он увидел, что всех покупок было почти на сто тысяч рублей. Несколько минут он смотрел в глаза Чичикову с выраженьем большого удовольствия и наконец
сказал...
«Вот тебе на!» — подумал Чичиков. Платонов
ничего на это
не сказал, зная, что Петух держался обычаев своих крепко. Нужно было остаться.
— Да увезти губернаторскую дочку. Я, признаюсь, ждал этого, ей-богу, ждал! В первый раз, как только увидел вас вместе на бале, ну уж, думаю себе, Чичиков, верно, недаром… Впрочем, напрасно ты сделал такой выбор, я
ничего в ней
не нахожу хорошего. А есть одна, родственница Бикусова, сестры его дочь, так вот уж девушка! можно
сказать: чудо коленкор!
Впрочем, обе дамы нельзя
сказать чтобы имели в своей натуре потребность наносить неприятность, и вообще в характерах их
ничего не было злого, а так, нечувствительно, в разговоре рождалось само собою маленькое желание кольнуть друг друга; просто одна другой из небольшого наслаждения при случае всунет иное живое словцо: вот, мол, тебе! на, возьми, съешь!
— Барин!
ничего не хотите закусить? —
сказала в это время, подходя к нему, старуха.
— А! —
сказал с улыбкой полковник, — вот тут-то и выгода бумажного производства! Оно, точно, несколько затянется, но зато уже
ничто не ускользнет: всякая мелочь будет видна.
К довершению этого, кричал кричмя дворовый ребятишка, получивший от матери затрещину; визжал борзой кобель, присев задом к земле, по поводу горячего кипятка, которым обкатил его, выглянувши из кухни, повар. Словом, все голосило и верещало невыносимо. Барин все видел и слышал. И только тогда, когда это делалось до такой степени несносно, что даже мешало барину
ничем не заниматься, высылал он
сказать, чтоб шумели потише.
— Выжил глупый старик из ума, и больше
ничего, —
сказал генерал. — Только я
не вижу, чем тут я могу пособить.
«Янко, —
сказала она, — все пропало!» Потом разговор их продолжался, но так тихо, что я
ничего не мог расслушать.
Мне послышалось, что он заплакал: а надо вам
сказать, что Азамат был преупрямый мальчишка, и
ничем, бывало, у него слез
не выбьешь, даже когда он был и помоложе.
— Что же, —
сказал пьяный господин, мигнув драгунскому капитану, который ободрял его знаками, — разве вам
не угодно?.. Я таки опять имею честь вас ангажировать pour mazure… [на мазурку… (фр.)] Вы, может, думаете, что я пьян? Это
ничего!.. Гораздо свободнее, могу вас уверить…
После полудня она начала томиться жаждой. Мы отворили окна — но на дворе было жарче, чем в комнате; поставили льду около кровати —
ничего не помогало. Я знал, что эта невыносимая жажда — признак приближения конца, и
сказал это Печорину. «Воды, воды!..» — говорила она хриплым голосом, приподнявшись с постели.
Но, увы! комендант
ничего не мог
сказать мне решительного. Суда, стоящие в пристани, были все — или сторожевые, или купеческие, которые еще даже
не начинали нагружаться. «Может быть, дня через три, четыре придет почтовое судно, —
сказал комендант, — и тогда — мы увидим». Я вернулся домой угрюм и сердит. Меня в дверях встретил казак мой с испуганным лицом.
—
Скажи мне, — наконец прошептала она, — тебе очень весело меня мучить? Я бы тебя должна ненавидеть. С тех пор как мы знаем друг друга, ты
ничего мне
не дал, кроме страданий… — Ее голос задрожал, она склонилась ко мне и опустила голову на грудь мою.
— Я вам удивляюсь, —
сказал доктор, пожав мне крепко руку. — Дайте пощупать пульс!.. Ого! лихорадочный!.. но на лице
ничего не заметно… только глаза у вас блестят ярче обыкновенного.
— Все это, господа,
ничего не доказывает, —
сказал старый майор, — ведь никто из вас
не был свидетелем тех странных случаев, которыми подтверждаете свои мнения?
«Ты дурак! —
сказал он Грушницкому довольно громко, —
ничего не понимаешь!
Все нашли, что мы говорим вздор, а, право, из них никто
ничего умнее этого
не сказал. С этой минуты мы отличили в толпе друг друга. Мы часто сходились вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах очень серьезно, пока
не замечали оба, что мы взаимно друг друга морочим. Тогда, посмотрев значительно друг другу в глаза, как делали римские авгуры, [Авгуры — жрецы-гадатели в Древнем Риме.] по словам Цицерона, мы начинали хохотать и, нахохотавшись, расходились, довольные своим вечером.
— Ты бредишь, слепой, —
сказала она, — я
ничего не вижу.
Вот они и сладили это дело… по правде
сказать, нехорошее дело! Я после и говорил это Печорину, да только он мне отвечал, что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а что Казбич — разбойник, которого надо было наказать. Сами посудите, что ж я мог отвечать против этого?.. Но в то время я
ничего не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает,
не нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой день.
— Ну, так зачем же… как же вы
сказали: чтоб ограбить, а сами
ничего не взяли? — быстро спросила она, хватаясь за соломинку.
— Нет, нет… вздор…
ничего!.. Немного голова закружилась. Совсем
не обморок… Дались вам эти обмороки!.. Гм! да… что бишь я хотел? Да: каким образом ты сегодня же убедишься, что можешь уважать его и что он… ценит, что ли, как ты
сказала? Ты, кажется,
сказала, что сегодня? Или я ослышался?
Тысячу бы рублей в ту минуту я дал, своих собственных, чтобы только на вас в свои глаза посмотреть: как вы тогда сто шагов с мещанинишкой рядом шли, после того как он вам «убийцу» в глаза
сказал, и
ничего у него, целых сто шагов, спросить
не посмели!..
—
Не совсем так, это правда, — тотчас же согласился Разумихин, торопясь и разгорячаясь, по обыкновению. — Видишь, Родион: слушай и
скажи свое мнение. Я хочу. Я из кожи лез вчера с ними и тебя поджидал; я и им про тебя говорил, что придешь… Началось с воззрения социалистов. Известно воззрение: преступление есть протест против ненормальности социального устройства — и только, и
ничего больше, и никаких причин больше
не допускается, — и
ничего!..
— Ей-богу,
не знаю, чего он на меня взбесился. Я
сказал ему только дорогой, что он на Ромео похож, и… и доказал, и больше
ничего, кажется,
не было.
Раскольников пошевелился и хотел было что-то
сказать; лицо его выразило некоторое волнение. Петр Петрович приостановился, выждал, но так как
ничего не последовало, то и продолжал...
— Сперва
сказал, что
не передам тебе
ничего. Тогда он объявил, что будет сам, всеми средствами, доискиваться свидания. Он уверял, что страсть его к тебе была блажью и что он теперь
ничего к тебе
не чувствует… Он
не хочет, чтобы ты вышла за Лужина… Вообще же говорил сбивчиво.
— И зачем, зачем я ей
сказал, зачем я ей открыл! — в отчаянии воскликнул он через минуту, с бесконечным мучением смотря на нее, — вот ты ждешь от меня объяснений, Соня, сидишь и ждешь, я это вижу; а что я
скажу тебе?
Ничего ведь ты
не поймешь в этом, а только исстрадаешься вся… из-за меня! Ну вот, ты плачешь и опять меня обнимаешь, — ну за что ты меня обнимаешь? За то, что я сам
не вынес и на другого пришел свалить: «страдай и ты, мне легче будет!» И можешь ты любить такого подлеца?
— Непременно помешалась! — говорил он Раскольникову, выходя с ним на улицу, — я только
не хотел пугать Софью Семеновну и
сказал: «кажется», но и сомнения нет. Это, говорят, такие бугорки, в чахотке, на мозгу вскакивают; жаль, что я медицины
не знаю. Я, впрочем, пробовал ее убедить, но она
ничего не слушает.
—
Ничего, я приду, я буду ходить! — пробормотал он вполголоса, точно
не вполне сознавая, о чем хочет
сказать, и вышел из комнаты.
Священник поник головой и
не сказал ничего.
Лицо Сони вдруг страшно изменилось: по нем пробежали судороги. С невыразимым укором взглянула она на него, хотела было что-то
сказать, но
ничего не могла выговорить и только вдруг горько-горько зарыдала, закрыв руками лицо.
Шутил, и
не сказал я
ничего, окро́ме…